|
Педагогический Альманах |
|
|
Педагогический Альманах |
Леонид Смиловицкий (Израиль)
Еврейское образование в Белоруссии.
------------
В первые годы становления Советской власти была выдвинута идея объединения народов бывшей Российской империи не только при помощи широкомасштабных преобразований в экономике и социальной сфере, но и в области культуры. С этой целью была задумана культурная революция, одним из направлений которой должны были стать ликвидация неграмотности, развитие народного просвещения и национального образования, отделение школы от религии.
Начало строительства массовой еврейской школы было положено еще в феврале 1917 г., когда в городах и местечках в дополнение к существовавшим хедерам, талмуд-торам, профессиональным школам и гимназиям открылись десятки школ для обучения детей еврейских беженцев из прифронтовой полосы.1
Большинство еврейских школ издавна находились в ведении синагоги. К началу первой мировой войны их число в России составило 8 942 (325 000 учащихся), а к 1917 г. традиционный хедер посещали почти 400 000 учеников, тогда как светские еврейские школы с русским языком обучения — только 30 000 человек.2
После октябрьских событий 1917 г. в Москве был образован Еврейский комиссариат, отдел культуры и просвещения которого курировал работу школ. Однако изо всех еврейских учебных заведений поддержку получили только школы на идише. Причиной послужило отрицательное отношение большевиков к иудейской религии и сионизму. В их глазах иврит был олицетворением «религиозного дурмана» и средством пропаганды сионизма. По свидетельству Иегошуа А. Гильбоа, редактор «Дер Эмес» Моше Литваков сравнивал иврит с языком готтентотов.3
Деятели еврейской секции РКП (б) утверждали, что иврит есть язык классового врага, поскольку им пользуются только сионисты, клерикалы и крупная буржуазия. Идиш, напротив, они считали языком трудящихся масс. Перевод детей из религиозных школ в светские учебные заведения атеистического направления, отрицавшие опыт традиционного воспитания и обучения, был большим испытанием как для учащихся, так и для их родителей.
Языком обучения в советской еврейской школе был избран идиш. В феврале 1919 г. статут-программа Еврейской Коммунистической партии Белоруссии отмечала, что все предметы в школе должны изучаться на идише как родном языке учащихся.4
Согласно переписи 1920 г., на нем говорили 71% евреев Советского Союза, в том числе в РСФСР — 48%, на Украине — 76%, а в БССР — 91%.
В местечках же и в деревнях Белоруссии идишем пользовалось 97% евреев.5
Вместе с тем будущее и самого идиша как средства обучения и воспитания в еврейской школе оставалось проблематичным.
В эпоху военного коммунизма утверждали, что в интересах революции евреи должны пренебречь своим языком. Руководитель Еврейского комиссариата Самуил Диманштейн заявлял в 1918 г., что коммунисты в отличие от еврейских националистов не являются фанатиками еврейского языка, и идиш для них — не священный язык: «Возможно, что в близком будущем более богатые языки вытеснят повсюду еврейский язык. Мы, коммунисты, не прольем ни слезинки по этому поводу».6
Только с началом НЭПа эта точка зрения на национальное школьное строительство изменилась. На смену разрушенной революцией старой буржуазно-дворянской системе просвещения пришла советская единая трудовая политехническая школа, основанная на классовом принципе, с бесплатным и обязательным обучением детей обоего пола. Эта школа исключала религиозные влияния и была увязана с общественно-полезным трудом. Такая школа должна была в перспективе обеспечить широкое развитие профессионального образования и открыть рабочим и крестьянам доступ к высшей школе. В феврале 1921 г. Вторая сессия советов Центрального комитета БССР поручила Народному Комиссариату просвещения обеспечить всем национальностям, проживающим в республике, возможность получать образование на родном языке. В официальной белорусской историографии эта дата считается точкой отсчета национальной школьной политики.7
Состав населения в республике был традиционно многонациональным. В 1926 г. население республики составляло 4 983 240 человек. Из них 4 017 301 белорусов (80,6%), 407 059 евреев (8,2%), 383 806 русских (7,7%), 97 498 поляков (2%), а также 34 681 украинцев (0,69%), 14 061 латышей (0,28%), 7 075 немцев (0,15%), 6 863 литовцев (0,14%), 3 777 татар (0,07%) и небольшое количество эстонцев, цыган и представителей других национальностей.8
Формальное равноправие четырех главных национальностей закреплялось Конституцией БССР 1924 г. через государственные языки: белорусский, русский, еврейский и польский. До 1930 г. при ЦК Компартии республики действовало четыре национальных бюро — белорусское, еврейское, русское и польское, работали соответствующие национальные секции при Центральном Исполнительном Комитете Всебелорусского съезда Советов, Совете Народных Комиссаров, Наркомпросе и других государственных ведомствах БССР. Национальное равноправие сказывалось и в делопроизводстве.9
Идеология советской еврейской школы в своих основных положениях была сформулирована в начале двадцатых годов. В 1923 г. руководитель еврейского бюро Наркомпроса Михл Левитан заявил, что советская единая трудовая школа на идише есть важнейший элемент коммунистического воспитания еврейской молодежи, основной фактор борьбы с религией, националистическими и сионистскими предрассудками, средство утверждения атеистического и интернационального мировоззрения. Олицетворением старой школы были учебные заведения, где преподавание велось на иврите. В сентябре 1918 г. Государственный комитет по просвещению постановил прекратить занятия в хедерах. Однако до окончания гражданской войны во многих местах Белоруссии они продолжали функционировать явочным порядком. Поэтому сначала в апреле, а потом и в сентябре 1921 г. Наркомпрос издает специальный приказ о запрещении деятельности хедеров и иешив.10
Хедер представлял собой своеобразную начальную школу, которая располагалась на дому у меламеда (учителя). Главное внимание в ней уделяли не общеобразовательным предметам: письму, чтению, счету, а еврейским традиционным знаниям. Все изучавшиеся тексты были написаны на иврите или арамейском языке, хотя в быту употреблялся только идиш. Обучение в хедере было платным. В талмуд-торе за счет общины обучались дети бедняков и сироты. Как правило, для нуждающихся устраивали интернат. Причин, которые помогали хедеру выжить, было много. Туда приводили мальчиков с трех лет, и в этом смысле хедер заменял детский сад. Родители хотели, чтобы дети научились читать хотя бы заупокойную молитву, полагая, что это смягчит их загробные муки. Важную роль играло и отсутствие альтернативы. Когда был издан Закон об отделении школы от церкви,11
православные церковные приходские школы, епархиальные училища и духовные семинарии были превращены в светские учебные заведения. Однако реформы почти не коснулись хедера. У приходских школ, училищ и семинарий были помещения, учебный инвентарь, педагоги, которые обучали грамоте и счету. Словом, отделам народного образования было из чего создавать новые светские школы. Хедер же не имел ничего общего с обычной школой. Нельзя было превратить в школу дом или квартиру меламеда, где велись занятия, а его самого — в советского педагога. Оставалось только закрыть хедер, а детей разместить по другим школам. Однако одновременно открыть тысячи учебных заведений, способных охватить сотни тысяч учеников, было невозможно. Поэтому местные власти были вынуждены временно смотреть на хедеры сквозь пальцы, надеясь на постепенное вытеснение их советской школой.
Борьба с хедером была частью атеистической кампании в республике. Во время религиозных праздников проводились антирелигиозные демонстрации, читались лекции по атеизму, устраивались импровизированные «суды» над подростками или молодыми рабочими, побывавшими в синагоге или участвовавшими в отправлении религиозных обрядов. По свидетельству Нехемии Маккаби, создавались специальные отряды, «бригады», которые во время Пасхального седера врывались в дома с проверками: не участвуют ли комсомольцы в «контрреволюционных пиршествах». Когда такая бригада явилась к ним в дом в Минске, за столом сидела вся семья, включая брата Нехемии — комсомольца Арона. Услышав стук в дверь, отец запер Арона в шкафу. С уходом незваных гостей все снова приступили к пасхальной трапезе с чтением Агады.12
В 1921–1922гг. особенно широкий размах такие массовые проверки имели в Минске, Витебске, Гомеле, Чаусах и Рогачеве. В Гомеле в проверках приняли участие полторы тысячи человек, в Витебске — две, а в Минске — три тысячи. В Минске 23 сентября 1922 г. (первый день Рош а-Шана) в домах культуры пищевиков, транспортников, металлистов, печатников, строителей и в еврейском клубе им. Гроссера состоялись митинги, в которых участвовали сотни рабочих, и агитационные концерты. Второго октября, в Йом Кипур, день поста и молитвы, также состоялся большой митинг, перед которым собравшимся бесплатно раздавали обеды. В Слуцке на заседаниях ячеек РКП и РКСМ с участием беспартийных и на делегатском собрании женотделов были прочитаны лекции на антирелигиозные темы, а 30 сентября 1922 г. был инсценирован суд над комсомольцем, посетившим синагогу в Йом Кипур, и организована антирелигиозная демонстрация молодежи с факелами, флагами, транспарантами и оркестром. В Бобруйске доклады на антирелигиозные темы делались на промышленных предприятиях. Два дня продолжалась инсценировка суда над верующими, на которой присутствовали две тысячи рабочих. В Борисове прошло три митинга на антирелигиозные темы, а в Йом Кипур — демонстрация молодежи и субботник; в Мозыре — концерт на фабрике «Прима», собрание в Доме труда, демонстрация молодежи, а в городском театре — суд над иудаизмом, который затянулся на всю ночь и закончился лишь после полудня следующего дня. В Игумене в Йом Кипур власти раздавали бесплатные обеды и т. д. и т. п..13
В 1921 г. в Полоцке и Мозыре проводились суды над меламедами. Но самый большой процесс был устроен в Витебске в январе 1921 г. — над 49-ю меламедами, работавшими в 35 хедерах. В этих хедерах обучались 1 358 детей, 400 из которых утром посещали советские школы и приходили в хедеры после обеда. Остальные дети в возрасте 8–13 лет учились только в религиозных школах. Учащиеся хедеров делились на небольшие возрастные группы, начиная с 5–7 лет. В некоторых хедерах кроме традиционных предметов изучали русский язык и арифметику. В части хедеров преподавание велось на идише, в других — на иврите. Против меламедов были выдвинуты надуманные и клеветнические обвинения, что послужило основанием для закрытия хедеров и перевода учащихся в советские еврейские школы.14
Процесс в Витебске послужил сигналом к аналогичным действиям в других местах. Еврейские бюро при отделах народного образования привлекали комсомольцев, учителей и членов культкомиссий при профсоюзах и женотделах для обследования хедеров. Осенью 1921 г. съезд работников просвещения в Минске принял решение о борьбе с хедерами. Центральное еврбюро при Наркомпросе, со своей стороны, распорядилось перейти к систематическим акциям; профсоюзы начали выяснять, кто из их членов посылает детей в хедер, на предприятиях принимались резолюции о недопустимости поддержки религиозных школ. Конференции трудовых коллективов избирали особые комиссии по ликвидации хедеров, одновременно создавались условия для открытия дополнительных советских школ на идише. Подобные кампании проводились в Минске, Бобруйске, Гомеле, Могилеве, Рогачеве, Слуцке и других городах. В Бобруйске после закрытия хедеров была устроена детская демонстрация, которая, по словам очевидцев, произвела «неизгладимое впечатление». На борьбу с хедерами власти мобилизовали женщин, которые прежде считались преданными защитницами традиционного образования. Вопрос о хедере был поставлен на обсуждение на конференции женщин-работниц и домашних хозяек Могилева, Витебска и Слуцка. Конференции принимали резолюции, призывавшие к закрытию хедеров, этих «тюрем, притуплявших детские души».15
Известие о суде над меламедами в Витебске получило большой международный резонанс. О нем писали газеты от Варшавы до Нью-Йорка. Возмущение закрытием хедеров выражали раввины Вильно, митинги протеста состоялись в Варшаве, резолюции протеста были направлены даже на Генуэзскую конференцию. Свое негативное отношение к политике закрытия хедеров и иешив высказал Максим Горький, находившийся в это время в Италии.16
Однако реакция международной общественности не смогла изменить ситуацию. Советские газеты писали, что «вой» буржуазии не смущает Советскую власть, и железная рука революционного закона настигает «мракобесов», и что за попытку подпольного возрождения хедера виновные будут преданы суду и отправлены в концлагеря. Школа на иврите сравнивалась с толстым слоем плесени, который лежал на еврейских массах и копился тысячелетиями, а теперь разлетается под живительным дуновением революционной бури. Газеты писали, что еврейские рабочие, руководимые партией, объявили войну рабству, и под ударами их молота падает старое здание предрассудков и фанатизма. В мае 1922 г. Совет Народных Комиссаров БССР потребовал закрыть все хедеры на территории республики.
В защиту тех, кто не подчинился, выступили деятели культуры и рядовые граждане. Не было ни одного города БССР, откуда бы сторонники хедера не посылали жалоб в Наркомпрос, ВЦИК, Совнарком, ЦК РКП и лично Ленину. Закрытие хедеров они представляли как гонение на иудаизм. В ЦИК республики поступали протесты против преследования меламедов и раввинов. В Руденске его подписали 41 человек, в Минске — 2 900. В Слуцке весной 1922 г. в адрес местного отдела народного образования были направлены протесты в связи с тем, что в еврейских детских домах воспитанников кормили свининой. 17
Систематическое противодействие закрытию хедеров оказывали религиозные общины и сионисты. В Витебске осенью 1922 г. верующие напали на коммунистов, осквернявших их праздник, в Гомеле раввин Борищанский появился на митинге и призвал сопротивляться закрытию хедеров. В ответ на протесты власти грозили репрессиями. Типичными были решения исполкома в Климовичах от 7 июля и 21 августа 1922 г. о немедленном закрытии всех хедеров и иешив под угрозой передачи дела в суд по статье 121 УК БССР.18
Репрессиям подвергали тех, кто отказывался принять новые школьные порядки.19
Дочери главного раввина Минска, любавического хасида рабби Мендла Глускина, пострадали от этих нововведений. Лею исключили из шестого класса, а Соню из пятого за пропуск занятий по субботам, хотя обе девочки прекрасно учились. В 1929 г. арестовали старшую дочь Глускина, Эстер, по обвинению в сионистской деятельности. Лея и Соня вынуждены были уехать в Москву, чтобы закончить там хотя бы семилетнюю школу.20
Сломить сопротивление верующих оказалось не просто. Часть из них пыталась организовать подпольное преподавание иврита, другие учили детей дома. В Минске уроки иврита давали учителя Кац, Розенштейн, Новиков и другие. По свидетельству Бориса Быховского, 1912 г. рождения, его родители, Вульф Лазаревич и Брайна Львовна, решили не отдавать сына в еврейскую советскую школу на том основании, что там учились по субботам и не изучали иврит. Отец брал Бориса с собой в хасидскую синагогу «Штибл» на улице Немига в Минске, а затем настоял, чтобы сын начал посещать иешиву. Для того чтобы Борис смог получить также общее образование, родители пригласили ему домашнего учителя — Сарру Каплан, студентку педагогического факультета Белгосуниверситета, которая готовила мальчика по всем предметам. В 1925 г. Борис успешно сдал экстерном экзамены и был принят в пятый класс Минской общеобразовательной русско-еврейской школы № 12. Подобно Быховскому, домашнее образование получили Нехемия Макобоцкий (Маккаби), Эля Шапиро, братья Розенштейн — Цви, Аврам и Шломо, их сестра Рахель. Гита Глускина изучала дома Танах, иврит, русский язык и арифметику.21
В еврейских общинах тайно собирали деньги для оказания помощи учителям, продолжавшим работать вопреки категорическим запретам. Наибольшее упорство проявили последователи движения Хабад. В Дороганово Осиповичского района в течение зимы 1925 г. в хедере обучалось 16 учеников, учителю была оказана помощь в сумме 75 руб. В Минске в 1926 г. хедеры посещали 273 ребенка, а в1928 г. — 324. В том же году раввин Рафаэль Каган обратился к любавическому ребе Иосифу-Ицхаку Шнеерсону с просьбой оказать помощь в размере 50 рублей шестерым учителям хедеров из Витебска, у которых обучалось 103 ученика. sup>22
В 1928 г. нуждавшихся учеников иешив в Минске насчитывалось 400 человек, в Витебске — 350, в Могилеве и Полоцке — по 100. Небольшие группы существовали в Бобруйске, Слуцке, Мозыре; в Борисовском районе работало 8 хедеров, которые посещали 142 ученика. В 1930 г. евсекция Компартии Белоруссии выступила с заявлением о том, что «еврейская черная сотня» не только не подчиняется приказу о закрытии хедеров и иешив, но и открывает новые.23
Летом 1933 г. газета «Дер юнгер ленинец», издававшаяся в Минске, ставила в пример тех пионеров, которые помогали разоблачать «контрреволюционный хедер».24
В некоторых местечках республики подпольные еврейские учебные заведения продержались вплоть до конца 30-х годов. В Щедрине Паричского района, по данным властей, подпольный хедер содержал раввин Фрадкин.25
Ликвидация традиционного образования, основного канала передачи еврейского культурного наследия, и запрет на изучение иврита нанесли тяжелый урон еврейской культуре в Советском Союзе.
Планы Еврейского комиссариата по открытию советских учебных заведений на идише встретили сопротивление образованной части еврейства. Заместитель председателя евсекции РКП(б) Самуил Агурский, бывший комиссар по еврейским делам Витебской губернии, вспоминал, что вначале эта задача казалась абсолютно невыполнимой из-за саботажа еврейской интеллигенции: «Найти образованного лояльного работника было чрезвычайно сложно».26
Первые 62 советские школы на идише появились в Белоруссии в 1920 г., трудность их открытия официальные источники объясняли последствиями «белопольской» оккупации.27
Тем не менее постепенно их количество увеличивалось — в 1921 г. добавилось еще 38 школ. В 1922 г. в республике насчитывалось 106 еврейских школ, в которых учились 10 745 учеников. В 1924/25 учебном году количество учащихся возросло до 19 083 человек, а в 1925/26 — до 22 090.
В Белынковичском районе Могилевской области еврейская школа работала в деревне Мартиновка; в Мстиславском районе — в Шамовщине; в Костюковичском районе — в Самотевичах, а также в районных центрах Кричев, Климовичи, Милославичи, Росны, Хотимск и других.28
Это было только начало большой работы, предстояло создать и укрепить сеть семилетних школ в местечках. Учебно-материальная база еврейских школ в сравнении с белорусскими была беднее. Не хватало помещений, учебного инвентаря и мебели, пособий и письменных принадлежностей. Отношение учащихся еврейских школ на идише к общему числу детей школьного возраста представлено в таблице 1.
Таблица 1.
Большинство начальных школ было открыто в местечках и сельской местности, а семилетние школы — в городах. В целом, школы на идише посещали 27 124 учащихся, что составляло 46,1% всех еврейских детей и подростков школьного возраста, которым преподавали 1 356 учителей. Качество занятий в еврейских школах было выше, чем в белорусских. В классах занималось по 30 учеников, тогда как в белорусских — не менее 40.29
Наряду с общеобразовательными школами в систему социального воспитания Наркомпроса входили дошкольные детские учреждения, детские дома и сиротские приюты, национальный состав которых был следующим:30
Таблица 2.
В 1926 г. дополнительно были открыты еврейский детский дом в Черикове, еврейская группа в детском саду Климовичей, планировалось открыть детские площадки при белорусских дошкольных учреждениях в Хотимске и Краснополье. К 1927 г. в Белоруссии по сравнению с аналогичными учебными заведениями России, Украины и Крыма количество учащихся, посещавших школу на идише, было самым большим, что наглядно
представлено в Таблица 3.
Помимо учебных заведений социального воспитания Наркомроса еврейские подростки получали образование в системе профессионального образования, фабрично-заводских семилетних школах (ФЗС) и школах крестьянской молодежи (ШКМ). В ФЗС принимали после окончания школы первого концентра и в течение трех лет давали не только семилетнее образование, но и профессию квалифицированного рабочего-металлиста, строителя, текстильщика, обувщика, швейника, кожевника или полиграфиста. В ШКМ готовили «культурного» и политически подготовленного крестьянина, «передовика-землероба», кооператора.
Идиш как язык обучения был введен в 19 из 24 учебных заведений системы профессионального образования Наркомпроса; в республике открыли на идише 9 торговых школ и 2 индустриальных техникума, 4 еврейских отделения на вечерних и 6 отделений на дневных рабфаках, готовивших к поступлению в высшее или среднее специальное учебное заведение, а также еврейские отделения в педагогических институтах в Витебске и Минске.32
В 1924–1925 гг. из общего количества школ для взрослых на белорусском языке работало 3%, на польском — 0,2%, а на идише — 15%.33
На идише работали 4 профессионально-технические школы, тогда как на белорусском языке к тому времени еще не существовало ни одной такой школы.34
В целом сеть школ выглядела следующим образом.35
Таблица 4.
Успех идишизации еврейского образования был чреват для евсекции ЦК Компартии Белоруссии обвинениями в еврейском национализме, в пренебрежении к белорусам и русским. Поэтому при любой возможности члены евсекции подчеркивали, что учащиеся школ на идише ничем не отличаются от других советских школьников и также преданы идеям партии Ленина-Сталина, а само еврейское местечко неузнаваемо изменило свой облик после революции.
Много внимания уделялось обеспечению школы педагогическими кадрами. С тревогой сообщалось о подверженности еврейских школ влиянию сионистов, об «оживании» и распространении хедеров, о невыполнении постановления еврбюро, требовавшего ввести преподавание белорусского языка. Педагоги-евреи без большого энтузиазма относились к коммунистической партии. Поэтому предлагалось больше внимания уделять воспитанию учителей, прекратить ненужное «дерганье» и «переброски» (внезапные переводы на другие участки работы, часто не связанные с педагогической деятельностью. — Л. С.). Предлагалось вовлекать учителей в систему политического просвещения, содействовать их самообразованию, обеспечивать подпиской на периодические издания, увлечь их краеведческой работой и т. д..36
По своему социальному положению 25% учителей были выходцами из семей рабочих, 8% — из крестьян, 10,5% — из торговцев, 27% — из кустарей, а 28% — из бедноты. Далеко не все учителя имели профессиональное образование. В 1926 г. из 347 педагогов еврейских школ системы Наркомпроса БССР только у 14% учителей была специальная подготовка, а 13% не имели даже законченного среднего образования.37
Еврейские педагогические техникумы были открыты в Витебске и Минске (на базе национализированной городской талмуд-торы), а в Гомеле — техникум дошкольных работников. Педагогов готовили также учительские институты, еврейские отделения при педагогических институтах, языком преподавания в которых служил идиш, с 1922 г. активно действовало еврейское отделение педагогического факультета Белгосуниверситета.38
Основной контингент студентов составляли учителя еврейских школ, партийные работники и сотрудники культурно-просветительских учреждений, молодые еврейские литераторы. Здесь преподавали профессора Николай Никольский, Самуил Лозинский, Иехиель Равребе, Израиль Сосис и другие. Учебные планы и программы были составлены на идише. Увеличивалось количество часов, отводившихся для преподавания учебных предметов с углубленным изучением истории и филологии: «История евреев Литвы, Украины и Белоруссии», «Введение в семитское языкознание», «Иврит», «История еврейского народного образования», «Грамматика древнееврейского языка» и др. Для изучения идиша отводилось 46 часов в неделю. В 1926 г. была предпринята реорганизация еврейского отделения педфака БГУ. В ходе ее реализации предусматривался выпуск национальных учебников по всем учебным предметам (свыше 50 названий), а также постепенный перевод всех учебных дисциплин на идиш.39
На работу в БССР направлялась часть выпускников Коммунистического университета народов Запада (Москва) и ленинградских вузов — Института дошкольного образования, Института внешкольного образования, Педагогического института им. Герцена, Института социального воспитания, а также Саратовского и Смоленского университетов.40
Общий удельный вес еврейской молодежи в учебных заведениях БССР, включая и белорусские отделения, был достаточно высок. Евреев насчитывалось 27,8% среди студентов техникумов, 27,6% в вузах, а профессионально-технических школах — 38,4%.41
К началу тридцатых годов педагогические коллективы по уровню образования, профессиональной подготовке и социальному составу представляли собой картину,
изображенную в Таблица 5
В педагогических коллективах были представлены основные социальные слои, которым дозволялось заниматься педагогической деятельностью. По понятным причинам преобладали служащие, в разряд которых были включены представители интеллигенции, дети бывших учителей. За ними шли выходцы «из единоличников», к которым были причислены многие бывшие представители свободных профессий. Далее следовали выходцы из «торговцев». Не следует забывать, что торговля и посредничество были до 1917 г. занятием почти половины всех евреев края. Учителя из рабочих и колхозников стояли на предпоследнем месте, несмотря на то, что власти откровенно оказывали им предпочтение. На последнем месте оказались выходцы из семей служителей культа — дети или родственники раввинов, меламедов, синагогальных служек, старост, шойхетов, моэлов. Допуск их в школу был вынужденной и временной мерой, вызванной острой нехваткой грамотных работников. Многие из них публично отреклись от религии и даже от верующих родителей.
Партийная и комсомольская прослойка была тонкой. Из общего числа педагогов первого и второго концентров коммунисты составляли 3% и 7,1% соответственно, а комсомольцы — 17,2% и 9,7%. Коммунистов в первую очередь назначали на руководящие посты и поручали им наиболее ответственные участки работы. Они были директорами и заведующими учебной частью, председателями месткомов, возглавляли предметно-методические комиссии, отвечали за работу учебных кабинетов. Педагогам-комсомольцам поручали организацию пионерской и шефской работы.
Стремление пополнить ряды первичных школьных парторганизаций стимулировало карьеризм и приводило к зажиму беспартийных. В апреле 1930 г. ответственный работник Наркомпроса Щербаков, выступая на республиканском партийном совещании по проблемам народного образования, говорил о недооценке роли беспартийной интеллигенции в учебных заведениях. Щербаков отметил, что в ряде случаев в школах «убивали» инициативу учителей, близких Советской власти. По его словам, замена беспартийных учителей коммунистами далеко не всегда была оправданной: порой так поступали просто с целью трудоустроить коммуниста.43
Режим нуждался в верных исполнителях, послушных воле партии и готовых беспрекословно проводить в жизнь любые ее директивы.
Педагоги составляли тонкий слой образованных людей, и власти использовали их на участках работы, не связанных с их основной деятельностью. Бригада Культпропа ЦК КП(б) Белоруссии проверила положение учителей начальных и средних школ 50 учебных заведений в Оршанском, Лепельском, Дриссенском и Ушачском районах. В отчете отмечалась огромная перегруженность большинства педагогов общественными поручениями. Примером такой перегруженности служил учитель школы в Кубличах Ушачского района Каплан, который не только был завучем школы, преподавал обществоведение, но и являлся председателем сельского Совета и товарищеского суда, председателем ревизионной комиссии колхоза. Одновременно Каплан редактировал стенную газету, был членом правления сельпо, председателем кассы взаимопомощи, членом пленума РК ЛКСМБ и заведовал вечерней школой. Понятно, что при подобной нагрузке о качестве педагогической работы говорить не приходилось. В 1932 г. ЦК КП(б) Белоруссии обязал Наркомпрос и ЦК Рабпроса (профсоюз работников просвещения) ликвидировать перегрузку учителей, обеспечить не менее трех свободных вечеров в неделю для самообразования, не использовать педагогов на работах, не имеющих отношения к школе и требующих значительных затрат времени.44
Однако добиться этого на практике оказалось невозможно, так как заменить учителей было некем.
На рубеже двадцатых-тридцатых годов школа испытала последствия политики «большого скачка» — форсированного развития экономики, призванного в сжатые сроки ввести Советский Союз в число индустриально развитых стран. В декабре 1930 г. еврейское бюро ЦК КП(б) Белоруссии отмечало, что «быстрые темпы индустриализации, перевод деревни на социалистические рельсы» нашли свое отражение среди национальных меньшинств.45
В 1930 г. по сравнению с 1929 г. число студентов на еврейских отделениях рабфаков и педучилищ, в техникуме политико-просветителькой работы и на педагогическом факультете БГУ увеличилось на 200 человек. Вместе с тем признавалось, что ни количество, ни качество подготовки специалистов не отвечает намеченным партией темпам реконструкции народного хозяйства. Было решено, в частности, увеличить прием еврейских абитуриентов на педагогический факультет Белгосуниверситета (на 120 человек), в педтехникумы (на 225 человек), в политпросветтехникум — (на 45 человек). Кроме этого намечалось организовать еврейское отделение при Коммунистическом университете в Минске, направить из Москвы 10 выпускников Коммунистического университета народов Запада, довести количество аспирантов-евреев в БГУ до 45 человек, а в Академии Наук БССР — до 10 человек. Предполагалось также создать условия для приглашения лучших научных и педагогических кадров из других республик.46
В 1932 г. была совершена попытка открыть в республике национальные — еврейский и польский — пединституты, однако от этой идеи пришлось отказаться.47
Условия жизни большинства педагогов и студентов были тяжелыми. В марте 1927 г. и в мае 1928 г. Пролетстуд (Союз пролетарского студенчества) сообщал в Секретариат ЦК КП(б) Белоруссии о крайне неудовлетворительном материальном положении студентов. При переходе на старшие курсы у 80% студентов отмечался общий рост заболеваемости.48
Только половина получала стипендии, размер которых был мизерным. Средний заработок рабочего и служащего составлял в БССР в конце 1920-х гг. 75 руб. В то же время слушатели подготовительных рабочих факультетов с трехлетним сроком обучения получали 20 руб. в месяц, студенты вузов — 15 руб., а на периферии даже 13 руб. Ясно, что стипендий не хватало на жизнь, их размер не покрывал даже элементарных расходов. Об этом красноречиво свидетельствуют две приведенные ниже таблицы.49
Таблица 6.
Таблица 7.
Только незначительная часть студентов могла позволить себе отдыхать во время каникул, остальные отправлялись на заработки. Среди студентов было много «закордонников» (жителей Западной Белоруссии), воспитанников детских домов, положение которых было еще более сложным. В других союзных республиках стипендии студентов были выше: в России — 25 рублей, на Украине — 22 рубля. При всем том Наркомпрос не пошел навстречу Пролетстуду и даже запланировал сокращение стипендиального фонда. 50
Не менее тяжелое положение создалось и в школах. В 1929/1930 гг. в Суражском районе учителя совсем не получали мяса и растительного масла, а муку и сахар — с перебоями. На учительскую конференцию там смогли собраться только 80 педагогов из 130, причина — отсутствие обуви! В Хойницком районе учителей обеспечивали хлебом, крупами и сахаром, но не было мяса, рыбы и масла, которые выдавались только строительным рабочим и мелиораторам. В целом, материальное положение учителя было хуже, чем у рабочего. Средняя зарплата педагога составляла всего 58 рублей, из которых не менее 60% процентов уходило на скромное питание, 2% — на подписку и приобретение периодических изданий и 4% — на различные взносы.
Полуголодное существование заставляло искать выход. В Дубровенском районе 41 учитель завел приусадебное хозяйство, но чаще педагоги просто уходили из школы. Местные власти пытались бороться с этим явлением. Бегство учителей они расценивали как проявление «шкурного интереса». Учительская конференция Озаричского района под давлением местного Совета приняла резолюцию, обязавшую педагогов не покидать места работы до конца первой пятилетки (1933 г.).
Кое-где, исходя из имевшихся возможностей, власти оказывали учителям посильную материальную помощь. В Копаткевичском районе учителя стали получать месячную рабочую норму: 700 г сахара (и еще 400 г на каждого члена семьи), 1,5 кг крупы (1 кг на члена семьи), 12 кг муки (6 кг на члена семьи). В Межинском районе учителям раз в три месяца выдавали полтора куска мыла и две «четверти» махорки. К рабочим нормам приравняли снабжение 132 учителей в Лоевском районе. В октябре 1930 г. им выделили 15 пальто, 39 пар обуви, 11 костюмов, 25 женских платьев, 37 пар белья, 38 пар галош и пр. 51
Дети местечковой бедноты, учащиеся 57 классов, получали дотации. Размер их колебался год от года и в 1928/1929 учебном году составил 25 руб..52
Стипендиальные фонды создавались из средств, отпускавшихся по бюджету Наркомпроса и специальных ассигнований хозяйственных организаций. Дотации могли быть использованы только на питание, приобретение одежды и обуви.
Однако все усилия оказались недостаточными. Нищета педагогов приобрела хронический характер. В 1932 г. их материальное положение еще больше ухудшилось. Сильней других бедствовали учителя в Суражском, Пропойском, Березинском, Могилевском, Жлобинском и Сиротинском районах республики. Их положение проверяющие характеризовали как «недопустимо плохое».53
Даже скудное жалование не выплачивали по два-три месяца, а колхозы, совхозы и потребительская кооперация задерживали выдачу продуктов питания. Многие педагоги не получали дров, промышленных товаров, им не выдавались талоны на продукты. Состояние столовых общественного питания было ниже всякой критики. Четыре тысячи пайков для учителей, выделенных Народным Комиссариатом снабжения БССР, Белкоопсоюз использовал не по назначению, а учительские фонды, созданные усилиями местной потребкооперации, разбазаривались.
Решение этой проблемы власти пытались найти с помощью административных мер — поисков виновных, вынесения взысканий и перераспределения фондов. В середине 1932 г. Президиум ЦК БССР принял специальное постановление «Об обеспечении учительства». Народным комиссариатам снабжения, торговли, финансов, земледелия, Белкоопсоюзу было поручено в течение 20 дней проверить снабжение учителей, ликвидировать имевшуюся задолженность и наладить своевременную выдачу продуктов. Белконторе «Заготзерно» было указано выдавать учителям хлеб не мукой или зерном, а в выпеченном виде. Прокуратуре республики было отдано распоряжение проверить все дела о невыполнении норм материального обеспечения учительства, а Рабоче-крестьянской инспекции (центральный государственный контрольный орган. — Л. С.) — выяснить, почему не все учителя в городах были прикреплены к закрытым рабочим распределителям, назвать виновных и привлечь их к уголовной ответственности.54
«Виновные» были найдены и наказаны — одних уволили с работы, других исключили из партии, третьих отдали под суд, но легче учителям не стало. Ведь административные и юридические меры не затрагивали причин кризиса. Скорее, они характеризовали стереотипы мышления руководителей того времени.
Большое влияние на развитие еврейской школы оказала политика белорусизации — широкая программа национально-государственного и культурного строительства в БССР, развернутая в двадцатые годы.55
Ее инициаторы рассматривали русскую и польскую культуры как угрозу, но не опасались еврейской. Ведь белорусскому языку, как и идишу, приходилось бороться за свое признание. Кроме того, власти БССР стремились к тому, чтобы евреи не стали русифицирующим фактором, поэтому правительственная помощь еврейскому школьному строительству в 1920-е годы была значительной.56
В 1926 г. был образован еврейский отдел Института белорусской культуры (Инбелкульт), который включал три комиссии — историческую, лингвистическую и литературную. В 1927 г. отдел преобразовали в еврейский сектор и добавили две новые комиссии — фольклорную и социально-экономическую. Особенно плодотворно работала лингвистическая комиссия, которая подготовила для академического словаря идиша 200 000 карточек, издала два терминологических словаря — по математике и юриспруденции. При Белорусской ассоциации пролетарских писателей (БелАПП) вместе с польской и литовской успешно работала еврейская секция. В 1932 г. на базе еврейского сектора АН БССР был основан Институт еврейской пролетарской культуры, в котором работали историческая, литературная, лингвистическая, социально-экономическая и антирелигиозная комиссии. В середине 1935 г. все научные подразделения, занимавшиеся изучением истории и культуры народов, проживавших на территории республики, были объединены в Институт национальных меньшинств, директором которого назначили Станислава Матулайтиса, а его заместителем — Самуила Агурского. При составлении издательских планов учитывались потребности всех национальных меньшинств. Для литературы на белорусском языке отводилось 70% от общего объема печатной продукции; на идише — 15%, русском — 8%, польском — 5%, латышском и других — 2%. В БССР издавался ежемесячный литературный журнал «Штерн», дважды в месяц выходил «Дер юнгер арбетер» («Молодой рабочий»), выпускалась ежедневная газета «Октябрь», пионерская газета «Дер юнгер ленинец», при Государственной библиотеке Белоруссии работал еврейский отдел, фонды которого составляли 40 000 томов, а в Центральной еврейской библиотеке города Минска было 6 928 книг.57
В учебных заведениях проводились вечера интернациональной дружбы с участием белорусских, русских, еврейских и польских учащихся. Их организаторы задавались целью показать, что при строительстве социализма стираются национальные различия. Действительно, школьники не придавали особого значения национальной принадлежности своей школы. По свидетельству члена Союза художников Беларуси Евгения Ганкина, в Щедрине Паричского района работала единственная в округе семилетняя школа, и это была школа на идише. В классе, где учился Ганкин, обучались несколько девочек из белорусских семей. Для них не существовало языкового барьера, и они прекрасно усваивали школьную программу, хотя преподавание всех предметов велось на идише.58
Об этом же свидетельствует член Союза писателей Беларуси Григорий Релес. В Чашниках Витебской области почти все белорусские дети, как и их родители, свободно владели идишем. Они родились и выросли среди евреев, работали рядом с ними и общались на двух языках. Главным критерием при общении было взаимопонимание. Только спустя годы Релес, по его словам, понял, что язык — это не только средство общения, но и культурный генофонд нации, ключ для понимания и сохранения культуры, традиций и истории народа.59
Два важных примера отношения к идишу, белорусскому и русскому языкам как средству общения и обучения приводит Абрам Лежнев, который в 1930 г. совершил поездку в Борисов, Бобруйск и Гомель. В Бобруйске он посетил семью Каплан и обратил внимание, что, хотя между собой родители разговаривали на идише, с детьми они говорили только по-русски. По их словам, так поступали большинство местных рабочих. Русский язык в их глазах означал разрыв с местечковым прошлым, открывал дверь в новую жизнь. Лежнев писал, что еврейское отделение рабфака в Бобруйске пустовало, ибо евреи предпочитали посещать белорусское, считая идиш пережитком.60
Для них русский и белорусский языки символизировали желанное освобождение от пут прошлого.
Однако у политики белорусизации были и свои противники. Ускоренный перевод учреждений культуры и учебных заведений с русского на белорусский, введение делопроизводства на этом языке, административный нажим и кампанейщина, неоправданное форсирование темпов белорусизации вызывали негативную реакцию. Главным образом, она проявилась в традиционно русскоязычных Гомельском и Речицком уездах, включенных в состав БССР лишь в декабре 1926 г.61
В Гомельской области евреи составляли 24% жителей (около 60 000 человек). В отчете Наркомпроса в 1930 г. говорилось о сопротивлении части населения политике белорусизации. Учитель Петрашень называла белорусский язык «грубым» и «варварским», утверждала, что рано или поздно он будет поглощен русским. На этом основании она заявила, что будет работать только в русской школе. Против белорусизации выступали не только работники учебных заведений, но и служащие окружного суда, рабочие Гомельского железнодорожного узла. Они называли белорусский язык «глупым», «идиотским» и «хамским», считали, что белорусской культуры не существует, и она создается искусственно. В ответ сторонники белорусизации не принимали русский язык в любых его формах, принижали достижения русской культуры. Подобную «кулацкую» и «контрреволюционную» работу проводил преподаватель Гомельского педагогического техникума Коршук. Учителя ряда школ не хотели отвечать на вопросы учеников, заданные по-русски, отказывались выписывать и читать газету «Правда» на том основании, что она выходила на русском языке. ЦК КП(б) Белоруссии констатировал отсутствие в Гомельской области перелома в деле белорусизации, а взятый темп ее проведения недостаточным. Недооценка белорусизации определялась как проявление великодержавного шовинизма старого чиновничества, «затесавшегося» в советский аппарат.62
«Перегибы» белорусизации порой приводили к трагическим последствиям. В Наровле районная учительская конференция в январе 1932 г. лишила звания педагога учителя Кормова. Поводом для этого послужил «паклёп на партыю», который Кормов «зрабiу» осенью 1931 г., обвинив ее в том, что белорусизация проводилась кампанейски, а не как постоянная линия в национальном строительстве. Уроки обществоведения Кормов вел на русском языке, что было квалифицировано как проявление великодержавного шовинизма. На следующий день после конференции (25 января 1932 г.) Кормов покончил с собой, отравившись серной кислотой. Но вместо проявления товарищеского сочувствия учительская конференция расценила гибель коллеги как вылазку классового врага, причем такая оценка была заранее согласована с местным райкомом партии. Потребовалось вмешательство Секретариата ЦК КП(б) Белоруссии для того, чтобы Наровлянский райком снял свое обвинение, а прокуратура БССР отменила решение районной прокуратуры по делу Кормова. Чтобы не допустить подобных перегибов впредь, наркомату юстиции было предложено организовать показательный судебный процесс над виновными в этой трагедии.63
Одним из недостатков идишизации школы, как и ее белорусизации, был административный подход, при котором национальный фон искусственно сгущался. Белорусские власти не были заинтересованы в том, чтобы родители посылали своих детей в русские школы, к чему те часто стремились. Поэтому контингент учащихся формировали по национальному признаку в административном порядке: белорусов отправляли учиться в белорусские школы, евреев — в еврейские и т. д. Отступлений не допускалось. К 1931/1932 учебному году количество еврейских школ в республике возросло с 220 до 230, польских — со 147 до 226, других национальных меньшинств — с 39 до 55, и только число русских школ осталось на прежнем уровне — 84.64
Далеко не все родители смирялись с подобным административным вмешательством. Их отказ отдавать детей в национальные учебные заведения квалифицировался как непонимание национальной политики партии, национальная ограниченность. Так в 1932 г. в
Борисове родители Якова Рубинчика не получили разрешения определить мальчика в русскую школу. Не желая отдавать Яшу в еврейскую школу, родители оставили его дома, и мальчик два года вообще не посещал школу. Все это время старшие братья и сестры помогали ему заниматься самообразованием. Так продолжалось до тех пор, пока Борисовский городской отдел народного образования не пошел на уступки. Якову было разрешено сдать экзамены экстерном за два класса, и его зачислили в белорусскую школу.65
Некоторые исследователи считают, что в 1923/1931гг. в Советском Союзе проводилась принудительная идишизация школы. По данным Юделя Марка, масштабы перевода школ на идиш выглядели следующим образом.66
Таблица 8.
При всем том советские еврейские школы можно лишь условно назвать национальными. Их еврейский характер проявлялся лишь через язык обучения. На уроках литературы изучались советские писатели и частично произведения Менделе Мойхер-Сфорима, Шолом-Алейхема и Ицхака Лейбуша Переца. Представление о программе, составе авторов и темах для изучения еврейской литературы можно получить по учебнику, выпущенному в 1933 г. в Минске для педтехникумов и педагогических вузов. Хаим Орланд подготовил для этого учебника раздел о творчестве Менделе Мойхер-Сфорима, Авраам Абчук — об Ицхаке Лейбуше Переце, Моше Кульбак — о Морисе Винчевском, Ноте Лурье — о Давиде Эстельдадте, Перец Маркиш — об Иосифе Бовшовере, Давид Гофштейн — о Давиде
Бергельсоне, Арон Кушниров — об Ицике Фефере, Даниэль Меерович — об Изе Харике, а Эзра Фенинберг — о Хаиме Гильдине.67
Учащихся не знакомили ни с еврейской историей, ни с культурой, ни с традициями, зачастую занятия проводились с вульгарно-социологических позиций. Наступление еврейских праздников — Рош а-Шана, Йом Кипур, Суккот, Пурим, Песах — давало повод для организации антирелигиозных кампаний и усиления атеистической пропаганды; детям внушали неповиновение родителям. В большинстве случаев еврейские писатели, жившие за пределами Советского Союза, не считались вполне еврейскими. Запрет был наложен не только на тех, кто писал на иврите, но и на известных идишистов. Запрещено было знакомить учащихся с произведениями Моше Лейба Гальперина, Мани Лейб, Ицхака Мангера, Ламеда Шапиро, Исаака Башевиса Зингера, Залмана Шнеура, Моше Надира, Якова Глатштейна, Иешуа и Авраама Лейсиных. Лакуны заполняли изучением еврейского рабочего движения.
По инициативе евсекции началась реформа самого языка идиш, который сделался полем языковых экспериментов. Идиш стремились максимально избавить от гебраизмов, в него вводили международные и славянские заимствования, предпринимали новации в области орфографии. Наконец, самые серьезные перемены в работе школы произошли после постановления ЦК ВКП(б) Белоруссии от 5 сентября 1931 г. о пересмотре учебных программ. Из новых учебников было окончательно изъято все, что имело отношение к еврейским писателям за пределами Советского Союза. Большое внимание было уделено росту технических знаний, улучшению преподавания математики, естествознания и географии. Все учебники на идише были переполнены восхвалениями строительства социализма и сталинского патриотизма, но в них отсутствовали даже слова «еврей» и «еврейский». Советская еврейская школа окончательно утратила свой национальный характер. Она превратилась в общеобразовательную школу с преподаванием «классово выдержанных» предметов на идише.
Главным направлением воспитательной работы была идеологическая закалка учащихся, воспитание нового человека, энтузиаста социалистического строительства, беззаветно преданного делу коммунистической партии. Общечеловеческие ценности и гуманистические идеалы отодвинулись на задний план. Директивные органы требовали применять классовый подход ко всем аспектам школьной жизни. По оценке историка и философа Шимона Дубнова (уроженца Мстиславля), школы на идише не имели ничего еврейского, за исключением языка инструкций. Дети должны были изучать историю большевизма и воспитывать у себя чувство классовой ненависти, даже если в роли «буржуев» выступали их родители. Марксизм в его сталинской интерпретации призван был выкорчевать еврейские корни и заменить собой национальную культуру.68
В январе 1931 г. ЦК компартии Белоруссии принял резолюцию
«О работе среди учительства», в которой дал характеристику педагогических кадров. В начале резолюции говорилось об улучшении качественного состава педагогов, увеличении среди них выходцев из рабочих, крестьян и бедноты, выпускников советских педагогических учебных заведений, о росте комсомольской прослойки, участии учителей в хозяйственных и политических мероприятиях, в осуществлении программы всеобуча. В заключительной же части резолюции городских учителей упрекали в слабой связи с рабочим классом, а сельских — с батрачеством, в отсутствии ударничества и подлинного социалистического соревнования, в том, что политчистки в учебных заведениях не были поставлены на «принципиальную политическую высоту» и т. п..69
Режим относил указанные недостатки главным образом на счет «нэпмановского» окружения, выступал против «идеализации героев», отважившихся на борьбу со «всемогущей ВКП(б)». Характеристика учителей-евреев также была противоречивой. С одной стороны, признавалась их активность в общественной работе, с другой — отмечалось ложное убеждение части еврейских учителей в том, что советская власть не все делает для развития национальной еврейской жизни. В 1929 г. в Бобруйском округе педагоги проявляли откровенное равнодушие к атеистической работе. В Рогачевском районе Исаак Гиндин оставил педагогическую деятельность и стал раввином, Сара Хайкина водила своих учеников в синагогу слушать кантора. В 1930/1933 гг. учителя Орши, Мстиславля и Дубровно участвовали в отправлении религиозных обрядов, пекли мацу и т. д. 18 января 1930 г. Еврейское бюро при ЦК КП(б) Белоруссии подвергло резкой критике состояние преподавания обществоведения в еврейских школах. В принятой резолюции говорилось о несоответствии образования, социального происхождения и идеологических взглядов учителей предъявленным требованиям. В ходе обследования 15-ти еврейских неполных средних школ выяснилось, что педагоги не давали учащимся представления о классовом расслоении деревни, коллективизации, обострении классовой борьбы, «замазывали» роль партии и не вели антирелигиозной работы. Резолюция Еврейского бюро указывала, что этим воспользовались враждебные элементы, которые перенесли классовую борьбу в стены школы и через детей критиковали политику партии, агитировали против Советской власти.70
Неоднозначным было отношение учителей к коллективизации сельского хозяйства. В марте 1929 г. руководитель пропагандистской группы ЦК ВКП(б) по Белоруссии Медэн докладывал, что в республике выделились три группы учителей, по-разному относящихся к коллективизации. К первой он отнес реакционных и «прокулацки» настроенных педагогов, которые высказывали свои взгляды открыто и в резкой форме; к другой — «прогрессивно настроенных» учителей, поддерживавших Советскую власть, а к третьей, наиболее многочисленной, «примиренчески настроенных» педагогов, которые вели себя пассивно и отмалчивались.71
В ноябре-декабре 1930 г. бригада ЦК КП(б) Белоруссии обследовала Дубровенский район, отметив, что учителя еще не полностью приблизились к батрацко-бедняцкой и колхозной массе: «На штурм кулака ня вельмi кiдаюцца».72
В Гомельском округе была выявлена группа учителей, негативно воспринявших политику партии в деревне. Учитель еврейской школы «Юнгвальд» Стерлин утверждал, что коллективизация приведет к дальнейшему истощению и обнищанию страны, что Советская власть своими действиями вызывает не только раздражение крестьян, но и протесты из-за рубежа. Стерлин ставил в пример слова Льва Троцкого о том, что нельзя построить социализм в отдельно взятой стране. Учительница Николаева из Ново-Белицы по поводу коллективизации заявляла: «Поморят людей с голоду, все уничтожат, пока чего-нибудь добьются».73
Порой страдали и учителя, бывшие активными сторонниками «революции в деревне». Зимой 1929/1930 г. ударную группу учителей и директоров школ Могилева направили в Княжецкий сельсовет. В деревне Толпечицы один из крестьян внезапно напал на молодую учительницу-еврейку. Волосы у девушки были черные, густые и курчавые. Нападавший схватил их, намотал на кулак, с силой рванул и сорвал скальп. Учительница и вскрикнуть не успела — ее лицо залила кровь, и она упала без чувств. Ударили в набат, прибежали люди, вызвали ОГПУ, пострадавшую отвезли в Могилев, где к вечеру она скончалась.74
Работе еврейских школ препятствовал антисемитизм. В 1928 г. Секретариат ЦК КП(б) Белоруссии принял постановление по докладу фракции Центрального правления Союза Белрабпроса (профсоюза работников просвещения БССР) о работе среди учительства. Среди отмеченных недостатков наряду с проявлениями администрирования и невнимания к учителям, «смазывания» классовой линии назывались пережитки шовинизма, антисемитизма и религиозных настроений.75
В 1930 г. учитель 3-й школы Могилева Николай Слижков рисовал антиеврейские карикатуры во время проведения антирелигиозной кампании. В 5-й польской школе Могилева группа учащихся при пассивной поддержк | ||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
